7 класс История России

  • С.В. Иванов. Суд в Московском государстве.

  • До половины XVI в. на суде, кроме показаний свидетелей, письменных и вещественных доказательств, были еще и незнакомые нашему времени виды доказательств. Таково было, например, «поле», т. е. поединок. Если одна сторона в подтверждение своего иска говорила, что она «крест целует и на поле биться лезет», то судья обращался к другой и спрашивал: «целует ли она крест и на поле биться лезет ли?» Если сторона соглашалась, то это называлось «досудиться до поля».

    Тяжущиеся могли выходить на поединок со всяким оружием, кроме пищали и лука. Происходило на «поле» при окольничем и дьяке, которые, приехав на «поле», спрашивали у бойцов, кто у них стряпчие и поручники, и приказывали этим лицам быть при поединке, но без оружия; людей посторонних дьяк и окольничие должны были удалять, а сопротивлявшихся и желавших насильно остаться хватали и отводили в тюрьму. Бились противники пешие: бой открывался копьем, потом принимались за другое оружие. Досушившиеся до поля могли выставлять драться вместо себя наемных бойцов; обыкновенно так и делали, и в Москве, по словам иностранцев-современников, жили люди, которые тем и промышляли, что выходили по найму драться за других на «поле». Тот, кто сам или его боец оказывался побежденным, объявлялся виновным.

    По свидетельству иностранцев, наблюдавших случаи судебных поединков, «поле» редко проходило мирно. Всегда набиралась толпа зрителей, зорко следившая за бойцами и подзадорившая их самих и их поручителей; поручители, заботясь об интересах своих бойцов, только высматривали случаи, когда, по их мнению, противник поступал неправильно, и тотчас хватали палки и колья и бежали на помощь своему, а к противнику меж тем, тоже с дрекольем, поспевали его поручители, и с обеих сторон начиналась драка, «приятно занимавшая зрителей», как говорит один наблюдатель-иностранец.

    Понятно, что и правительство и духовенство не очень покровительствовали «полю». Еще в начале XV в. митрополит Фотий запрещал священникам давать свою причастие тем, кто выходил на «поле»; убитых на поединке воспрещалось предавать церковному погребению, а кто убьет, тот отлучался от церкви на восемнадцать лет. Мало-помалу обычай этот вывелся, и наконец указом 1556 г. было вообще предписано, что если стороны досудятся до поля, то присуждать им не поле, а крестное целование. Это называлось дать дело «на душу истцу».

    Один иностранец так описывает судебное крестоцелование. «Церемония происходит в церкви; в то время, как присягающий целует крест, деньги, если об них идет дело, висят над образом, ему тотчас отдают деньги». Иностранец этот рассказывает далее, что судебное крестоцелование считалось делом столь святым, что никто не смел нарушить его и никто из москвитян не решался поцеловать крест ложно.

    Другой живой наблюдатель тогдашней русской действительности отмечает в своих записках, что русские люди вообще старались не доводить дела до крестного целования, тяжущиеся неохотно прибегали к нему, и все очень неблагоприятно смотрели на человека, поцеловавшего крест в судном деле. Предпочитали в таких случаях просто бросить жребий, и тогда тот, кому он доставался, считался выигравшим дело. Один англичанин испытал на себе порядок решения его дела с московскими купцами посредством жребия.

    Он рассказывает, что, когда истцы не согласились на мировую сделку, предложенную по приглашению судей ответчиком, то судьи, засучив рукава, взяли два восковых шарика одинаковой величины и в каждый закатали бумажки с именами тяжущихся. Из стоявшей тут же многочисленной толпы судьи вызвали первого попавшегося высокорослого человека, которому велели снять колпак и держать перед собою. В колпак ему положили оба шарика и вызвали из толпы другого высокорослого человека, который, засучив правый рукав, вынул из шапки одни шарик за другим и передал судьям. Судьи громко объявляли всем присутствовавших, какой стороне принадлежал первый вынутый шарик. Эта сторона и выигрывала дело.

    На неправильное решение суда можно было жаловаться, но такая жалоба, по тогдашним понятиям, была жалобой на судью, как бы обвинением его, и обвинителю предстоял не разбор его дела другим судьей, а суд с судьей, решением которого он был недоволен и на неправильность решения которого жаловался.

    Так был устроен в Московском государстве гражданский суд, т. е. разбор тех дел, где нет преступления, а есть только спор, тяжба двух сторон, причем и самое разбирательство спора на суде происходит по жалобе суду одной из сторон; без этой жалобы чувствующей себя обиженной стороны суд сам таких дел не начинает.

    Но есть целый ряд таких дел, которые суд должен сам начинать, чтобы восстановить преступленную злой волей справедливость; например, нанесение с злым умыслом одним человеком другому вреда, убытка, смерти. Такие дела называются уголовными. Суд, разбирая их, не только восстанавливает нарушенную справедливость, но и наказывает виновника, сделавшего это нарушение.

    В Московском государстве времен Ивана III и уголовные и гражданские дела разбирали и решали те же наместники и волостели, которые разбирали дела гражданские. Но уже в малолетство Грозного царя отдельные области и уезды государства начинают получать «губные грамоты», по которым такие важные уголовные преступления, как разбой и грабеж, выделяются из суда наместников и волостелей, и разыскивать разбойников, хватать их и судить поручается выборным из жителей уезда губным старостам.

    Со времен царя Ивана Грозного стали строго разделять уголовные дела: дела мелкие, в роде татьбы, т. е. воровства, остались подсудны суду наместников, а по отмене наместничьего суда – суду земских старост и судеек, дела же разбойные, душегубные отошли в введение губных старост. Губные старосты не должны были вступаться в суды наместничьи или земских старост и земских судеек, а эти последние не могли вмешиваться в суды губных старост.

    В царствование Грозного был выработан особый устав для суда губных старост – «Устав о разбойных и татебных делах», который определил ведомство уголовного суда, порядок судопроизводства, следствия, удовлетворения пострадавших от разбоя и грабежа.

    Уложение царя Алексея Михайловича, усилив наказания за татьбу, разбой и грабеж, оставило в силе все узаконения Разбойного устава с его дополнениями.

    Губные старосты были подчинены особому разбойному приказу. Выбранные к губной службе должны были явиться в Разбойный приказ; здесь приводили их к аресту, т. е. к присяге, и вручали им «наказные памяти, по чему им разбойные и убийственные и татинные дела ведати», здесь же судили их самих за злоупотребление властью.
    Таким образом население только выбирало губных старост, а раз выбранные они становились ответственны в своей деятельности не перед избирателями, а перед Разбойным приказом, как приставленные к государеву делу чиновники.
    Выборщики отвечали своим имуществом за избранных ими губных старост в случае неисправности их службы.

    Губные старосты не только должны были ловить и судить разбойников, но и накрепко «обыскивать» всякое подозрение в разбое, когда оно возникало на кого-нибудь. Одним из средств сыска был обыск, т. е. допрос местных жителей о том, кто у них на посаде или в уезде разбоем занимается, лихим людям притон дает, верны ли слухи, что вот такой-то и такой-то промышляют грабежом и разбоем. Губные старосты, или их помощники и подчиненные, должны были для таких опросов разъезжать по всему уезду. Не требовалось, чтобы показавший сам видел или имел верные доказательства для обвинения кого-нибудь в разбое; для того, чтобы назвать кого-нибудь разбойником и душегубом, ведомым лихим человеком или хорошим добрым человеком, довольно было, если обзывавший так другого сам верил этому.

    На основании многих согласных показаний, что такой-то человек ведомый разбойник и не только теперь, но и «допрежь сего крадывал», оговоренного хватали, на имение его накладывали арест. Обвиненный мог обвинить самих обыскных людей только в тех случаях, когда не все обыскные люди согласно говорили о нем, что он вор и разбойник, а были голоса и за его доброе поведение. Тогда приказывалось «сыскати про то всякими сыски». Если обвинительные речи доказчиков оказывались ложными, то, по Уложению, предписывалось «взыскать с виновных пени и десятого человека бити кнутьем». В 1669 г. велено было давать веру только тем обвинителям, которые о душегубстве «ведают подлинно, или видели и скажут имянно». Оговорение человека называлось «облихованием» его.
    Облихованного человека немедленно брали под стражу, а его имущество описывали.

    В назначенный день обвиненного приводили на суд к губному старосте, в губную избу. Если обвиненный запирался, не хотел рассказать подробности преступления, назвать соучастников и т. п., то его подвергали пытке. По свидетельству Г. Котошихина, одним из самых употребительнейших видов пытки был такой: обвиняемому связывали сзади руки в опущенном положении, привязывали к ним веревку, которую перекидывали через блок, укрепленный в потолке, и этой веревкой тянули руки вверх, причем оне, по мере поднятия тела, выворачивались из плеча. В этом положении пытаемого били кнутом или палкой, встряхивали, подпаливали медленным огнем и при этом расспрашивали, признает ли он себя виновным, сделать ли вот это и это, были ил тут такие-то и т. п. Редкий мог стерпеть мучительную боль и не ответить на вопросы так, как того желал судья, т. е. зачастую совершенно несогласно с истиной; невинному приходилось в таких случаях наговаривать на себя, виновному говорить не то, что он мог бы сказать.

    Пытке обвиненный подвергался не один раз, а три. Если в первой пытке он сознавался в том, в чем его обвиняли, его пытали еще раз: не виноват ли, дескать, в иных разбоях и грабежах. Если пытаемый оговаривал кого-либо в соучастии, оговоренного ставили с ним «с очей на очи», т. е. приводили на суд, ставили перед обвиняемым и спрашивали, знает ли он его, и при этом снова пытали, не снимает ли, дескать, оговора, не скажет ли, что он оговорил приведенного ложно. Все оговоренные привлекались к делу; это называлось привлечение «по языку». Оговоренного арестовали, и если оговоривший продолжал и на пытке утверждать, что говорит правду, начиналось дело и тоже с пыткой против оговоренного. Запрещено было только давать веру оговору обвиняемых тех, кто его представил на суде и захватил на месте преступления.

    Пытке в Московском государстве подвергались лица всех чинов без исключения, кроме думных, которые не могли быть и наказываемы телесно. Если, напр., на обыске говорили, что какой-то помещик составил шайку разбойников из своих холопов и грабит вместе с ними, то хватали и помещика и его холопов, но прежде пытали холопов, а потом самого помещика.

    Обвиненного в преступлении ожидала смертная казнь или кнут. Смертью казнили через повешение, обезглавливание, утопление, сажание на кол и т. п. Чаще всего употреблялось повешение, а другие виды казни употреблялись редко, разве за какие-нибудь необычные преступления. За воровство и даже убийство, если это не был разбой, т. е. убийство, соединенное с грабежом, смертной казни подвергали редко; в большом ходу был кнут и батоги.
    Иностранцы, наблюдавшие тогдашнюю русскую жизнь, ярко обрисовывают жестокость этих наказаний. Батоги были самым обыкновенным и употребительным наказанием, которому одинаково подвергались и простые и чиновные люди за важные и не важные нарушения закона. В Москве, по замечанию одного иностранца, редкий день проходил без того, чтобы кого-нибудь не били на площади батогами. Часто употреблялся и кнут, который иностранцы описывают, как самое жестокое и варварское наказание. По уложению, вора, попавшегося в первый раз, после пытки били кнутом, резали прочь левое ухо, заключали в тюрьму на работу в кандалах на два года, а потом ссылали на жительство в украинные города. Попавшегося в воровстве во второй раз тоже били кнутом, резали прочь правое ухо, сажали в тюрьму на работу на четыре года и потом ссылали на жительство в украинные города; за третье воровство присуждалась смертная казнь. На место казни преступника вывозили с зажженной восковой свечей, которую он держал в связанных руках.

    Один иностранец так описывает виденное им в 1634 году в Москве наказание кнутом девятерых преступников, в числе которых была одна женщина, воровски продававших запрещенный тогда табак и водку; кнут был из воловьей жилы и имел на конце три хвоста, острые как бритва, из невыделанной лосиной кожи. Преступникам дали 25 ударов, преступнице – 16. При наказании на площади присутствовал подьячий с бумагой в руках, где означено было число ударов для каждого преступника; всякий раз, как палач отсчитывал предписанное число, подьячий кричал: «Полно!». Затем преступников связывали парами, продававшим табак повесили на шею по рожку с табаком, а продавцам водки – по склянке с этим напитком, и в таком виде повели всех по городу, и хотя некоторые из них еле стояли на ногах, их все таки продолжали бить. Проведя с полмили по улицам, их повели опять на площадь, где происходила казнь, и тут отпустили.
    Иностранцы, рассказывая о московском судопроизводстве, резко подчеркивают его грубость и жестокость. Мелкие служащие суда, подьячие, доводчики и приставы обращались очень жестоко с подсудимыми. Иногда человека, обвиняемого в каком-нибудь грошовом деле, если он не мог представить поручителей, хватали, заковывали в цепи и сажали в тюрьму, где он должен был сидеть иногда очень долго, пока дело его не назначалось к слушанию. Такой обвиняемый, быть может, несправедливо, находился, однако, всецело в распоряжении тюремщика-доводчика или пристава и должен был много терпеть от его произвола и вымогательств. Ходатаев и поверенных никаких на суде не допускалось, и каждый сам должен был, как умел, излагать свое дело и защищаться.

    Так как суд в Московском государстве был неразрывно связан с управлением, а лица, ведавшие областное управление, были в то же время и судьями, то понятно, что высшие места по управлению в Московском государстве, сосредоточенные в Москве, приказы, были и высшими судами, по сравнению с судами воевод, земских судеек и губных старост.
    Почти всякий приказ имел свою долю судебной власти, так как почти к каждому приказу были приписаны города, доходы с которых в этот приказ поступали.

    Для жителей этих городов приказ, собиравший с них деньги, и был важнейшим судебным местом, сюда они жаловались и на «неправду» своих судей, от этого приказа зависевших, как управители. Так, город Романов был приписан к Посольскому приказу – здесь романовцы и судились, когда были недовольны судом своих судей. Недаром и начальники носили звание судей. Затем каждый приказ судил тех людей, которые были подчинены ему по роду своих занятий или службы. Так, например, даже мастерская Государева палата чинила расправу между мастеровыми людьми, работавшими на дворец.

    Большое судебное значение имели приказы Поместный и Холопий – названия их уже показывают, какие дела могли там вершиться. Были еще и чисто-судебные приказы – Судные приказы Московский и Владимирский, ведавшие преимущественно запутанные случаи в гражданских делах вообще и гражданские дела служилых людей в частности. Приказ Большого Прихода, т. е. ведомство государственных доходов, судил гостей, откупщиков и таможенников. Ямской приказ, ведомство путей сообщения, судил ямщиков. Монастырский приказ судил по жалобам на духовенство и монастырских крестьян. Приказ Разбойный ведал, как показывает его название, дела уголовные. Разбойный приказ утверждал всех судей по разбойным делам; сюда составлялись списки со всех судных дел по разбоям, вершившихся в городах.
    При таком обилии мест разного значения, к которым можно было обратиться с просьбой начать судебное разбирательство, положение московского человека тех времен бывало иногда довольно незавидное: при обилии судей он часто не знал, куда ему надо обратиться за судом. Одно и то же дело могло начаться в разных приказах: или в том, которому было подсудно дело. Так, в 1621 г. Владимирский Судный приказ поднял судное дело против шуйского губного старосты, как служилого человека. Но шуйский губной староста мог подлежать суду Разбойного приказа, как лицо ему подначальное, а как шуянин – приказу Галицкой четверти, к которому Шуя была предписана.
    Только Уложение царя Алексея внесло несколько больше порядка в эту путаницу судей и судебных мест.

    Высшее в Московском государстве место, ведавшее судебные дела, куда обращались за решением очень сложных и запутанных случаев и самые приказы, была Боярская Дума. Судебные дела поступали в Думу по докладу судей приказов. Судья приказа докладывал дело царским думцам устно. Бояре слушали и, «поговоря», ставили свое решение. Непременно в Думе разбирались дела по жалобам на наместников и воевод, причем Дума сама назначала размеры штрафа с обвиненного.
    Бояре рассматривали всякое прошение, поступавшее в Думу, и если находили его законным, то решали дело; если же находили, что данное дело может по закону решить и соответствующий приказ, то пересылали его туда. Наконец Дума судила все те дела, которые передавал на ее рассмотрение царь.

    Выше думского боярского суда был и мог быть только суд царя. Судиться прямо у великого государя добивались, как особенной чести, и эта честь жаловалась очень немногим по особой грамоте, называвшейся тарханной. Тарханные грамоты выдавались преимущественно монастырям. Царь Иван отменил тарханные грамоты, но оне как-то все же продолжали действовать и в XVII в. Никакой земский судейка, никакой губной староста не имел права въезда во владения, обозначенные в тарханной грамоте: там судил сам царь или боярин, которому царь прикажет.
    При царе Иване Васильевиче Грозном для разбора просьб, подаваемых царю, был учрежден особый приказ, названный Челобитным. «Как государь куды пойдет, - говорит Котошихин, - бьют челом всякие люди, и перед государем идущий боярин и дьяк того приказу принимают челобитные и по ним расправу чинят, а которых дел не могут рассудить, те к государю вносят». При царе Алексее Михайловиче подобное значение имел и приказ Тайных Дел.

    Таков был в общем суд в Московском государстве XVI-XVII вв. Свою основную черту – нераздельное соединение судебной власти с властью по управлению – старинный суд сохранил до времен Петра Великого, когда была сделана попытка разделить дело суда и управления, но только со времен императрицы Екатерины II суд отделяется от управления. Другие свойства – многописьменность, тайну судебного производства, медленность его – русский суд сохранил еще дольше, до преобразования суда при императоре Александре II, давшем России суд гласный, скорый, правый и милостивый.

    Источник: Б. Н. Чичерин, «Областные учреждения России в XVII в.»;

    Тема: Суд в Московском государстве XVI-XVII вв.
  • Добавлено: 9.7.2011
  • Автор: Павел Федоров Город: Нижний Новгород
Вернуться к списку фотографий в категории 7 класс История России